24. Митрополит Филипп Московский - Истории Русской Церкви (Граф М. В. Толстой) рассказ

^ 24. Митрополит Филипп Московский. Разгром Новгорода. Смерть Иоанна Грозного.
Страшно делается следить за состоянием души человеческой, когда она, предавшись вполне влечению страстей и похотей ничем не сдерживаемых, никогда не укрощаемых, не внимая ни голосу совести, ни прещениям слова Божия, направляется к погибели путем беззаконий! Трудно и медленно поднимается человек на высоту по узкому пути добродетелей, под игом Христовым и бременем креста (хотя при всесильной помощи Господа-Спасителя это иго делается благим и бремя легким). Но как быстро, без усилий и напряжений, подобно безжизненному телу, увлекаемому своею собственною тяжестию, стремятся в бездну те несчастные, которые пошли широким путем пагубы! Поразительный пример такого внезапного бедственного, приводящего в ужас падения представляет нам личность царя Иоанна Васильевича, которого наши летописцы прозвали Грозным, а современники-иностранцы — Мучителем.

Иоанн родился с пылким сердцем, с воображением сильным, с умом более острым, нежели твердым или основательным. Худое воспитание, испортив в нем естественные склонности, предоставило ему способ к исправлению в одной вере, ибо самые дерзкие развратители царей не дерзали тогда касаться сего святого чувства. Друзья отечества и благие обстоятельства сумели ее тронуть спасительными ужасами, поразить его сердце; исхитили юношу из сетей греха и с помощию набожной, кроткой Анастасии увлекли на путь добродетели. Несчастные последствия Иоанновой болезни расстроили этот прекрасный союз, ослабили узы дружества, приготовили перемену. Царь перестал чувствовать потребность в руководстве, обнаружил холодность к Адашеву и Сильвестру, помня, что они благоволили ко князю Владимиру во время болезни царской. Скоро не стало их при дворе Иоанна [1]; враги прежних любимцев восторжествовали и заочно оклеветали их пред государем: уверили его, что Сильвестр и Адашев извели царицу ядом или чародейством. Нашлись новые любимцы, которые сумели угодить Иоанну пирами и развратом. Новый брак со злонравною черкешенкою [2] еще более развил в сердце его подозрительность и злобу на бояр, которых почитал он изменниками; полилась кровь ручьями; появились пытки и казни неслыханные. В порыве непонятного исступления Грозный царь разделил всю державу Русскую на две части: одну назвал своею собственною, или “опричниною,” в которую включил многие города и участки самой столицы под личным управлением; другую, с именем “земщины,” поручил боярам, жертвуя ею во всех случаях своей опричнине. Он окружил себя ватагою буйных людей, объезжал города и села, предавая их огню, мечу и насилию, так что страшные опричники прослыли кромешниками в народе, как-будто они исторглись из тьмы кромешной. Избегая столицы, в Александровской слободе [3] устроил он себе кельи, палаты с крестовою великолепною церковью и обнес их оградою наподобие обители; там в мантии иноческой (в которую, как бы на поругание, облек и свою кровожадную братию) ревностно исполнял он весь устав церковный, чтобы заглушить совесть, молясь и карая, из храма выходя на пытки: странная игра человеческого сердца! Благочестивые навыки, с детства, всосанные с молоком кормилицы, набожность внешняя, ставшая привычной, без отчета и отголоска в сердце, пробивались всюду сквозь жесткую, грубую оболочку страстей, которая сделалась второю природою Иоанна.

От мрачной подозрительности и лютости Грозного царя страдала не только держава Русская, но и сама Церковь.

Преемник приснопамятного митрополита Макария, кроткий, но слабый духом и телом Афанасий [4] не мог вынести страшного зрелища казней и жестокостей и оставил кафедру. Иоанн, как-будто бы заботясь о благе Церкви, пожелал видеть первосвятителем святого Германа, архипастыря Казанского; но когда нареченный митрополит пред поставлением на кафедру Московскую и всея Руси осмелился говорить царю о Страшном Суде Божием, пред которым должны отдать отчет все и подданные, и цари и пред которым страшно будет презрителям Закона Божия, кто бы они ни были, — Иоанн в ответ на это с бесчестием изгнал праведника из митрополичьего дома [5].

Тогда выбор царский, конечно, не без воли Божией, пал на пустынного подвижника, настоятеля обители Соловецкой, известного Иоанну еще в детском его возрасте и некогда им любимого. Это был игумен Филипп из боярского рода Колычевых. Он принадлежал к семейству знатному по заслугам предков и искренно благочестивому. Боярин Степан Иванович был любим великим князем Василием, как доблестный и заслуженный воевода; жена его Варвара была набожна и сострадательна к бедным. Сын их Феодор (мирское имя Филиппа) получил лучшее воспитание в духе того времени: он учился грамоте по церковным книгам, приобрел и сохранил до конца жизни любовь к душеполезному чтению [6]. Великий князь Василий взял Феодора Колычева ко двору, и юный Иоанн полюбил его. Но в малолетство Иоанна жизнь при дворе была вдвойне опасна: опасна для жизни из-за крамол боярских, опасна и для сердца из-за разврата. Горькая судьба, постигшая родственников Феодора [7], не могла не подействовать на его сердце: юноша живо почувствовал греховность и пустоту светской жизни. В один воскресный день (5 июня 1537 года) случилось ему во время литургии слышать слово Спасителя: “Никтоже может двема господинома работати.” Божественные слова так поразили его, что он решился навсегда расстаться с миром. Это было на 30-м году его жизни.

Феодор тайно в одежде простолюдина удалился из Москвы и близ озера Онега в деревне Хижах пробыл некоторое время в занятиях поселянина, чтоб остаться незамеченным в случае поиска; потом явился в Соловецкую обитель, не знаемый никем, и принял на себя суровые работы: сын знаменитых и славных родителей рубил дрова, копал в огороде землю, работал на мельнице и на рыбной ловле. Испытанный в течение полутора лет, Феодор Колычев был пострижен по желанию своему в монашество с именем Филиппа и отдан под надзор опытному старцу Ионе Шамину, собеседнику преподобного Александра Свирского. Игумен Алексий послал нового инока в монастырскую кузницу, и Филипп колотил железо тяжелым молотом; потом заставили его работать в хлебне. Везде Филипп оказывался лучшим послушником; несмотря на тяжелую работу, он никогда не оставлял церковной молитвы — первым являлся в храм и последним выходил из него. После Девятилетних подвигов смиренный послушник по единодушному желанию всей братии посвящен в сан игумена (в 1548 году) и много потрудился для обители преподобного Зосимы и Савватия [8].

Таков был новый избранник, вызванный в Москву на престол митрополии. Первый взгляд на царя должен был произвести тяжкое впечатление на благочестивого игумена: беспокойный, раздражительный вид, зловещий огонь некогда ясных очей, внезапная, ранняя потеря волос должны были высказать опытному старцу всю несчастную повесть души царевой, пожираемой страстями. Царь надеялся, что найдет в Филиппе советника, который ничего не имеет общего с мятежными, по мнению Иоанна, боярством, как удаленный от него сначала образом мыслей и правилами воспитания, потом монашеством на острове Белого моря. Самая святость Филиппа должна была служить укором для бояр, в глазах царя недостойных и нечестивых. Иоанну казалось, что если он вручит подобному человеку жезл первосвятительский, то угодит Богу ревностию ко благу Церкви и себе доставит надежного молитвенника и духовного утешителя. Притом он мог надеяться, что смиренный отшельник не станет вмешиваться в дела правления, а, сияя добродетелью, будет и царя освещать ею в глазах народа. Он принял Соловецкого игумена с честью, говорил и обедал с ним дружески; наконец, объявил, что желает видеть его на кафедре митрополита. Филипп долго не соглашался принять высокий сан. “Не могу, — говорил он со слезами, — принять на себя дело, превышающее силы мои: отпусти меня Господа ради; зачем малой ладье поручать тяжесть великую?” Царь настаивал на своем. Филипп объявил, наконец, что исполнит волю царя, но с тем, чтоб уничтожена была опричнина, от которой страдает держава Русская. Иоанн отвечал, что опричнина нужна для царя и для царства, что против него все умышляют. Святители уговорили Филиппа согласиться на волю гневного царя: “Не вступаться в дела двора и опричнины, после поставления не удаляться с митрополии за то, что царь не уничтожил опричнины, но советоваться с царем, как советовались прежние митрополиты.” Таким образом святой Филипп оставил за своею совестию свободу и долг печаловаться за невинно гонимых и говорить о правде евангельской [9]. Первое время дела шли спокойно. Развратная опричнина притихла, опасаясь пустынного святителя. Царь осыпал его ласками, вниманием и уважением. Москва радовалась, увидя тишину с появлением нового митрополита.

В последней половине 1567 года снова поднялись дела опричнины: доносы, клевета, убийства, грабежи; особенно по возвращении из безуспешного похода литовского царь был в сильном раздражении, и этим пользовались злодеи. Над стонами невинных смеялись они и предавались гнусным делам. Уже многие знатнейшие бояре сложили головы, кто в Москве, кто по городам; одни в истязаниях, другие под ударом топора на плахе, некоторые пали от собственной руки Иоанна. Уже не только вельможи мнимо опасные, но и мирные безвестные граждане, страшась наглости кромешников, были в отчаянии, запирались в домах, и Москва как-будто замерла от ужаса; опустели площади и улицы столицы. Среди страшного безмолвия несчастные ожидали только, не раздастся ли за них единственный спасительный голос — голос Филиппа... Между тем митрополит убеждал владыку Новгородского Пимена и других епископов стать за правду пред лицом гневного государя. Но уже не было в живых святого Германа Казанского, “непобедимого о Бозе ревнителя,” а прочие трепетали от малодушия. Тогда ревностный первосвятитель не устрашился и один, без помощников вступить в подвиг: он отправился увещевать Иоанна в Александровскую слободу — эту берлогу разврата и злодейств. “Державный царь! — говорил он наедине Иоанну. — Облеченный саном самым высоким, ты должен более всех чтить Бога, от Которого принял державу и венец; ты ­ — образ Божий, но вместе и прах. Властелин тот, кто владеет собою, не служит низким похотям и не волнует в самозабвении собственную державу.” Иоанн закипел гневом и сказал: “Что тебе, чернецу, до наших царских дел?” Святитель отвечал: “По благодати Святого Духа, по избранию священного Собора и по вашему изволению, я — пастырь Христовой церкви. Мы с тобою должны заботиться о благочестии и покое православного христианского царства.” — “Молчи,” — сказал Иоанн. “Молчание неуместно теперь, — продолжал святитель, — оно размножило бы грехи и пагубу. Если будем выполнять произволы человеческие — какой ответ дадим в день Пришествия Христова? Господь сказал: “Да любите друг друга: больше сея любви никто же имать, да кто душу свою положит за друга своя. Аще в любви Моей пребудете, воистину ученицы Мои будете.” Твердый начетчик книжный Иоанн отвечал словами Давида: “Искреннии мои прямо мне приближишася и сташа, и ближнии мои отдалече мене сташа, и нуждахуся ищущий душу мою, ищущий злая мне.” — “Государь! — сказал святитель. — Надобно различать добрых людей от худых: одни берегут общую пользу, а другие говорят тебе неправду по своим видам; грешно не обуздывать людей вредных, пагубных тебе и царству; пусть водворится любовь на месте разделения и вражды.” — “Филипп! — сказал Иоанн. — Не прекословь державе нашей, чтобы не постиг тебя гнев мой, или оставь митрополию.” — “Я не посылал, — отвечал святитель, — ни просьб, ни ходатаев и не наполнял ничьих рук деньгами, чтобы получить сан святительский. Ты лишил меня пустыни моей. Твори, как хочешь.”

С того времени опричники стали настойчиво вооружать царя против митрополита. Царь возвратился в Москву, и казни возобновились. К святителю приходили вельможные и простые и со слезами умоляли его о защите. Святитель утешал несчастных словами Евангелия: “Дети! — говорил он. — Господь милостив! Он не посылает искушений более, чем можем понести; надобно быть и соблазнам, но горе тому, кем соблазн приходит. Все это случилось с нами по грехам нашим для исправления нашего; да и счастие обещано нам не на земле, а на небе.” В крестопоклонное воскресенье (2 марта 1568 года) царь пришел в храм соборный. Он и опричники были в черных одеждах, с высокими шлыками на головах и с обнаженным оружием. Иоанн подошел к митрополиту, стоявшему на своем месте, и ждал благословения. Святитель безмолвно смотрел на образ Спасителя. Опричники сказали: “Владыко! Государь пред тобою, благослови его.” Филипп, взглянув на Иоанна, сказал: “Государь! Кому поревновал ты, приняв на себя такой вид и исказив благолепие твоего сана! Ни в одежде, ни в делах не видно царя. У татар и язычников есть закон и правда, а на Руси нет правды; в целом свете уважают милосердие, а на Руси нет сострадания даже для невинных и правых. Убойся, государь, суда Божия. Сколько невинных людей страдает! Мы здесь приносим жертву бескровную Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская! Грабежи и убийства совершаются именем царя.” Иоанн распалился гневом и сказал: “Филипп! Ужели думаешь переменить нашу волю? Не лучше ли быть тебе одних с нами мыслей!” — “К чему же вера наша? — отвечал святитель. — Не жалею я тех, кто пострадал невинно — они мученики Божии; но скорблю за твою душу.” Иоанн пришел в неистовство и грозил казнями: “Нам ли противишься ты? Увидим твердость твою!” — “Я пришлец на земле, как и все отцы мои, —тихо отвечал святитель, — готов страдать за истину.” Вне себя от ярости Иоанн вышел из храма. Пред собором епископов явился чтец с гнусною клеветою на святителя. Новгородский владыка Пимен, унижавшийся пред царем, сказал вслух: “Митрополит царя обличает, а сам делает гнусности.” Тогда исповедник правды сказал Пимену: “Любезный! Человекоугодничеством домогаешься ты получить чужой престол, но лишишься и своего.” Чтец тогда же со слезами сознался, что его заставили угрозами говорить клевету. Святитель, простив чтеца, предал себя в волю Божию. “Вижу, — говорил он духовным сановникам, — что хотят моей погибели, и за что же? За то, что никому не льстил я, не давал никому подарков, не угощал никого пирами. Но что бы ни было, не перестану говорить правду — не хочу носить бесполезно сан святительский.”

Такую же смелость обличения показал святитель и во время крестного хода (28 июля), куда Иоанн явился с опричниками в полном их наряде. В то время, когда пришел царь, святитель хотел читать Евангелие и, преподавая мир всем, увидел опричника в тафье. “Державный царь! — сказал святитель. — Добрые христиане слушают Слово Божие с непокрытыми главами; с чего же эти люди вздумали следовать магометанскому закону стоять в тафьях?” — “Кто это такой?” — спросил царь. Но виновный спрятал тафью, а товарищи его сказали, что митрополит лжет и восстает на царя. Иоанн вышел из себя, грубо обругал святителя, называл его лжецом, мятежником, злодеем, клялся, что уличит его в преступлениях.

Стали искать лжесвидетелей против святителя в Соловецком монастыре, но там все называли Филиппа праведным и святым; наконец игумен Паисий, которому обещали сан епископа, монах Зосима и с ним еще некоторые, недовольные строгостью Филиппа еще во время его игуменства, согласились быть клеветниками против святителя. Составили донос. В Москве Паисий в присутствии царя и духовенства со всею наглостию обвинял Филиппа. Святитель кротко сказал Паисию: “Что сеешь, то и пожнешь.” И, обратясь к царю, говорил: “Государь! Не думаешь ли, что боюсь я смерти? Достигнув старости, готов я предать дух мой Всевышнему, моему и твоему Владыке. Лучше умереть невинным мучеником, чем в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония. Оставляю жезл и мантию митрополичьи. А вы все, святители и служители алтаря, пасите верно стадо Христово; готовьтесь дать отчет и страшитесь Небесного Царя более, чем земного.” Святитель снял с себя белый клобук и мантию. Но царь остановил его, сказав, что ему должно ждать суда над собою, заставил взять назад утварь святительскую и еще отслужить литургию 8 ноября. При начале литургии ворвался в соборный храм один из гнусных любимцев царских, Басманов, и вслух при народе прочел осуждение Филиппу. Опричники бросились в алтарь, сорвали со святителя облачение, одели в рубище, вытолкали из храма, посадили на дровни и повезли в Богоявленский монастырь, осыпая его бранью и побоями. Толпы народа со слезами провожали святителя, а он спокойно благословлял народ. Пред вратами обители он сказал народу: “Дети! Все, что мог, сделал я, если бы не из любви к вам, и одного дня не оставался бы я на кафедре... Уповайте на Бога, терпите.” Несколько дней страдал неустрашимый исповедник правды в смрадной келье, окованный цепями, с тяжелою колодкой на шее, лишенный даже хлеба. Сюда Иоанн прислал ему голову любимого его племянника и велел сказать ему: “Вот твой любимый сродник, не помогли ему твои чары.” Святитель встал, благословил и поцеловал голову и велел возвратить царю кровавый подарок. Наконец, Иоанн сослал Филиппа в заточение в Тверской Отроч монастырь.

Прошло около года, как святой Филипп томился в заточении. В декабре 1569 года двинулся царь со своею дружиною карать Новгород и Псков за мнимую измену. Тогда по воле Иоанна Малюта Скуратов [10] явился в келью Филиппа и с видом смирения сказал: “Владыко святый! Преподай благословение царю на путь в Новгород.” Святитель знал, зачем явился Малюта. Еще за три дня до того сказал он бывшим при нем: “Вот приблизился конец моего подвига,” и причастился Святых Тайн. Злодею отвечал он: “Делай, что хочешь, но дара Божия не получают обманом.” Сказав это, он стал на молитву и просил Господа, да приимет дух его с миром. Малюта задушил святителя подушкою и сказал настоятелю, что бывший митрополит умер от угара. Это было 23 декабря 1569 года. Так окончил земную жизнь свою великий святитель, положивший жизнь за стадо свое! Многими богоугодными, великими иерархами просияла Церковь Русская, но в числе их один только мученик за правду и человеколюбие: слава его нетленна, как нетленны самые останки его [11].

“Восхвалим Филиппа премудрого, наставника православия, провозвестника истины, ревнителя Златоустого, светильника Русской земли. Вооружив себя бронею духовного мужества, ты бестрепетно обличил непослушавших тебя; властию, от Бога единого данною, ты совершил свое течение и соблюл веру, блаженный святитель, увенчанный светлым венцом правды! Тобою украсил Бог храм Матери Своей и нетленное тело твое, в изгнании пострадавшее, много лет в земле сокровенное, возвратил престолу твоему, к радости и веселию паствы твоей” [12].

Между тем царь прибыл в Новгород, где верный народ и не думал сопротивляться воле его. Начались страшные истязания под предлогом мнимой измены, неслыханные свирепства; начался “разгром,” или, как называет современный летописец, — “неисповедимое колебание, падение, кровопролитие Великого Новгорода” [13]. Но и здесь нашелся смелый обличитель неправды и злодейства — преподобный Арсений-затворник [14]. Царь пощадил обитель Арсения, несколько раз посещал его и без гнева выслушивал обличения праведника, который один дерзал быть заступником несчастного города, отказывал царю в благословении и не принял от него богатых даров. Во все продолжение разгрома Арсений не выходил из кельи, неусыпно, но — увы! — неуслышанный, молясь о смягчении царской ярости. Утомившись казнями и собираясь в Псков, Грозный царь пришел к затворнику принять благословение и звать его с собою. “Насытился ли кровию, зверь кровожадный? — сказал ему праведник. — Кто может благословить тебя, кто может молить Бога о мучителе, облитом кровию христианскою? Много душ неповинных послал ты в Царство Небесное, а сам не узришь его. И еще замышляешь новое кровопролитие.” Царь уверял, что никому не сделает зла во Пскове, если не найдет там измены. “И ты сам, отче, будешь свидетель тому,” — прибавил он. “Пусть будет по слову твоему, — отвечал преподобный Арсений. — Завтра готов я в путь с тобой и неотступен буду от тебя во Пскове. Но знай, что не на радость тебе будет, когда помыслишь злое, и ярость кровожадная возгорится в тебе. Тогда вспомнишь слова мои: страх и трепет обымут тебя, и сотрясутся от ужаса все кости твои.” Наутро дверь в келье Арсения оказалась запертою изнутри, и сколько ни стучались, старец не подал голоса. Разломали дверь и увидели старца на коленях, с согнутыми на груди руками и наклоненною головой. Он как будто продолжал молиться, но праведная душа его отлетела уже в селения небесные [15].

Для совести, отягченной кровью, тяжко было зрелище мирной кончины праведника! Во всю дорогу Грозный был мрачен и задумчив. На последнем ночлеге в селе Любятово, близ Пскова, царь с ужасом выбежал из избы, между тем как в городе, трепетавшем от ужаса, раздался благовест к воскресной утрене. “Теперь во Пскове все трепещут, но напрасно; я не сотворю им зла,” — сказал царь спокойным голосом. “Притупите меч о камень. Да престанут убийства.” Чем объяснить внезапный ужас Иоанна, внезапный переход от свирепства к кротости? Царь твердо помнил последние слова затворника Арсения и был уверен, что усопший праведник невидимо сопутствует ему во Псков. При мрачном и подозрительном характере, при расстроенном воображении, при помраченной злодеяниями совести Грозного не страшно ли было ему иметь при себе такого неотступного обличителя?

На следующее утро, 20 февраля, во второе воскресение великого поста, улицы Пскова представляли необыкновенное зрелище. По всем улицам до Кремля, против всех домов и ворот были расставлены столы с разными постными кушаньями; жители в праздничном платье стояли пред столами. Все они были в страхе, как приговоренные к смерти; многие дрожали, иные плакали. Один только человек в длинной рубашке, подпоясанный веревкою, смело и беззаботно разгуливал по улицам, пробегая босыми ногами от одного стола к другому и стараясь ободрить жителей.

Это был юродивый Никола, по прозванию Салос, всему городу известный и всеми уважаемый праведник. Царь въехал в город. Вдруг явился пред ним юродивый, прыгая на палочке по детскому обычаю и приговаривая:

— Иванушка! Иванушка! Покушай: вот тебе хлеб-соль. Чай, не наелся мясом человечьим в Новгороде.

Царь разгневался и велел было опричникам схватить его; но блаженный исчез, скрывшись в толпе народа. При выходе из Троицкого соборного храма снова встретил царя Никола и неотступно звал к себе в келью под соборную колокольню. В этой убогой и тесной келье на лавке была разостлана чистая скатерть и на ней лежал огромный кусок сырого мяса.

— Покушай, покушай, Иванушка, — приговаривал Никола, с поклоном угощая царя.

— Я христианин и не ем мяса в пост, — сурово сказал царь.

— Мяса не ешь, а людей губишь, и кровь христианскую пьешь, и суда Божия не боишься!

Закипело на душе у Грозного. Он велел снимать колокола с соборной церкви и грабить ризницу. А юродивый, взглянув ему в глаза, сказал строгим голосом:

— Не тронь нас, прохожий человек, ступай скорее прочь. Если еще помедлишь, не на чем тебе будет бежать отсюда.

В ту же минуту вошел Малюта Скуратов, бледный от страха, и доложил царю, что любимый конь его пал.

— Вот только тронь кого-нибудь в богоспасаемом Пскове, — закричал ему юродивый, — или церкви начни грабить — тотчас же издохнешь, как конь твой.

Грозный оставил в покое город, спасенный от разорения юродивым [16].

Спустя несколько лет Грозный царь, отправляясь в ливонский поход, посетил Псково-Печерский монастырь [17], где настоятельствовал тогда преподобный игумен Корнилий.

Иноческие подвиги Корнилия начались с ранней юности в той же Печерской обители; при нем устроен печерный храм, и с 1524 года храмовая икона Успения Богородицы начала источать исцеления. Облеченный в сан игумена с 1529 года ревностный подвижник в продолжение многолетнего настоятельства возвысил обитель во всех отношениях. Жизнь его была образцом строгой иноческой жизни, и он старался одушевить ревностию к подвижничеству подчиненных ему иноков. Неутомимый в трудах он построил в Пскове на Печерском подворье каменный храм в честь Богоматери Одигитрии; в монастыре своем деревянный храм 40 мучеников он перенес за монастырь для монастырских рабочих, а на месте его построил каменный храм Благовещения [18]. В назидание другим описал он чудеса Печерской иконы Богоматери. “Свидетель этих чудес, — говорит он, — не я один, а весь Псков и Новгород. Богоматерь подает исцеления не только православным, но и иноверным, приходящим из немецкой земли (из Лифляндии) с верою к чудотворному образу.” Блаженный Корнилий любил просвещение и насаждал благочестие не только в своей обители, но и во всей окрестности: он построил храмы Божий в Агиреве и Топине — соседних селениях и много заботился о просвещении полудиких эстов православною верою. Когда дружины русские завоевали большую часть Ливонии, блаженный Корнилий щедрою рукою раздавал пособия бедным эстам, пострадавшим от войны. В Нейгаузене построил он православный храм. Благотворительность ревностного игумена, кроткие наставления, бескорыстие и чистая жизнь его произвели то, что в приходе Нейгаузена все эсты, а в других приходах многие обратились к Православию, как к благочестию бескорыстному и искреннему. В 1565 году блаженный Корнилий окружил монастырь каменною оградою и над вратами построил храм в честь святителя Николая, поручив сему дивному защитнику чистой веры оберегать обитель Православия. При положении обители на границе с ливонскими немцами, заклятыми врагами православия, такое укрепление необходимо было не для одной обители, но и для всей Русской земли.

Царь Иоанн знал и уважал преподобного Корнилия. Он обошелся с ним милостиво, когда встретил его в Пскове после разгрома новгородского. Но, приближаясь к обители Печерской со стороны Ливонии, Грозный царь увидел твердыни монастырской ограды, воздвигнутые Корнилием, и страшно разгневался, подозревая по наветам клеветников, что в этих укреплениях кроется мысль независимости от Москвы [19]. Когда преподобный Корнилий вышел за ворота с крестом навстречу государю, Грозный тут же повелел умертвить старца. Так, по свидетельству летописи, “приснопамятный, достохвальный, достоблаженный игумен, добрый пастырь, от тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище.”

Страшная година мучительства служила испытанием веры всего русского народа: не было ни заговоров против Грозного царя, ни мятежа, ни измены, немногие решились на побег за пределы отечества [20]. Первые вельможи, подпоры престола, с таким же смирением, с такою же покорностию воле Божией, как и простолюдины, клали голову на плаху; никто среди неслыханных мучений не осмеливался проклинать мучителя, почитая в нем лицо помазанника Божия; нашлись и такие, кто, перенося истязания, молился за царя. При таких чувствах православного народа неудивительно, что Господь посылал чудные знамения для утешения и укрепления верующих в разных краях России.

Так в Великом Новгороде незадолго до страшного разгрома прославлены нетлением и чудесами мощи святителя Никиты, которые с разрешения самодержца и митрополита были открыты владыкою Пименом после бывшего ему видения. Когда поднята была крыша гробницы, увидели священное сокровище благодати: не только тело угодника Божия, но и ризы его сохранились в совершенном нетлении. Тогда же святые мощи, 450 лет почивавшие в недрах земли, были переложены из ветхой раки на одр и поставлены посреди церкви; бесчисленное множество чудес и исцелений над приходящими с верою слепыми, бесноватыми, хромыми, расслабленными и одержимыми разными недугами ознаменовало незабвенный для Новгорода день 30 апреля 1558 года [21]. В это время войска русские осаждали ливонский город Ругодив (Нарва), и в день открытия мощей многие ливонцы видели между русскими полками ездящего по берегу Нарвы мужа безбородого [22], в ризах святительских, с жезлом и крестом. Между тем в Нарве немец-пивовар бросил в огонь, разведенный под котлом, две иконы, писанные на липовых досках и похищенные из Иваньгорода: на одной из них изображена была Богоматерь с Божественным Младенцем, а на другой — угодники Божии: Николай чудотворец, Василий, Козьма и Дамиан. Внезапно поднялся сильный ветер, и пламя, разливаясь из-под котла, объяло весь город, не только дома, но и стены, и ворота сгорели, а войска русские вместе с жителями Иваньгорода, воспользовавшись смятением немцев, быстро переправились через реку Нарва и овладели Ругодивом без приступа и стенобитных орудий. К довершению чудного события, обе иконы, брошенные в огонь, найдены были невредимыми в пепле на месте пивоварни [23].

Другим знамением милости Божией было явление иконы Пресвятой Богородицы в Казани. В 1579 году девятилетняя девочка по имени Матрона, жившая с матерью в новопросвещенной столице бывшего татарского царства, увидела во сне образ Богоматери, причем голос повелевал ей донести градоначальнику и архиерею, чтоб открыли и взяли из земли святую икону, и указал самое место, где икона была скрыта. Но Матрона по свойственному детям неразумению и страху боялась сначала открыть об этом и только спустя неделю рассказала матери о благодатном сне своем. Мать не обратила на рассказ дочери должного внимания и отнесла сон ее к обыкновенной детской грезе. Чрез некоторое время то же сновидение повторилось во второй и в третий раз, но уже с угрозою. Святитель и воевода, к которым обратились Матрона и мать ее, не обратили внимания на слова девочки. Тогда 8 июля около полудня мать Матроны пришла с заступом на указанное дочерью место и начала копать землю. Долго копала она, но святой иконы не находила. После нее принялись копать соседи ее, собравшиеся толпою из любопытства, вскопали все место, но также ничего не находили. Наконец, вместе с другими начала копать сама девица Матрона в том месте, где прежде находилась печь, и только что прорыла землю на пол-аршина, вдруг явилась чудотворная икона Пресвятой Богородицы с Предвечным Младенцем на руках, обвернутая в ветхое сукно вишневого цвета. Чудным светом сияла святая икона, как будто недавно была изображена она, и прах земли, казалось, не коснулся ее. Девица с благоговейным страхом и невыразимою радостию приняла на руки пречистую икону и поставила ее на том же месте. Такое чудное знамение милости Божией скоро сделалось известным всему городу: христиане радовались и благодарили Бога, а магометане дивились непонятной для них силе Божией [24]. Святая икона, прославленная многими чудотворениями, была перенесена в ближнюю церковь святого Николая, а царь Иоанн, получив известие о чудном явлении Казанской иконы Богородицы, повелел на самом месте, где обретена чудотворная икона, построить храм во имя Пресвятой Богородицы и основать женский монастырь, прислав на сооружение храма значительную сумму из собственных царских доходов и определив в то же время выдавать деньги на содержание священнослужителей, игуменьи и сорока сестер [25].

Спустя несколько лет на другом конце широкой Русской земли усердная Заступница христиан даровала им свою помощь и предстательство. Это было в древнем Пскове, осажденном ляхами и Литвою во время несчастной войны Иоанна с королем Стефаном Баторием, одним из лучших полководцев своего времени. Грозный царь имел огромные рати в поле, но, мучимый неизъяснимым страхом, видя везде мнимую измену, не решался двинуть их против врага. Во Пскове войска было немного, но доблестные воеводы укрепляли себя и воинов молитвою: духовенство города, воеводы, воины, граждане с крестами, чудотворными иконами и мощами святого князя Всеволода-Гавриила обошли крестным ходом вокруг всех укреплений. Они молились, да будет град святой Ольги неодолимою твердынею против врагов, да спасется сам и да спасет Россию. Вечером увидели густые облака пыли, которые сильным южным ветром неслись к городу. Скоро явилась и рать неприятельская; она шла медленно, осторожно и стала вдоль реки Великая. Началась достопамятная осада Пскова [26]. Ждали приступа. Накануне праздника Рождества Богородицы дряхлый слепец Дорофей, инок Покровского монастыря, что в Углу, объявил воеводам бывшее ему видение. Он говорил так: “Сидел я в поздний вечер в сенях келийцы своей и плакал о горестном положении нашего города. Вдруг вижу померкшими своими очами, будто свет великий простирается от Печерского монастыря, чрез реку Великая к городу Пскову, и в том свете шествует сама Пресвятая Владычица наша Богородица. Под левую руку поддерживает Ее преподобный отец Антоний, Киевский пещероначальник, а под правую — наш блаженный Корнилий, игумен Печерский. Перешедши чрез градскую стену, Она вошла в нашу Покровскую церковь. Потом, вышедши из нее вместе с преподобным Корнилием, Пречистая Богородица стала на стене близ Покровской башни. Здесь предстали пред Нею святитель Нифонт, строитель Мирожского монастыря, благоверные князья Всеволод-Гавриил и Довмонт-Тимофей и преподобные Евфросин и Савва игумены, а сзади их стал блаженный Никола Салос. Все они поклонились Пречистой Богородице, а Она, смотря на град, как бы с гневом сказала: “О, злые человеки града сего! Прогневали вы Сына Моего, Господа и Бога, и осодомили град сей скверными делами своими. И ныне пришла на вас туча и беда великая.” Тогда игумены Корнилий, Евфросин и Савва с блаженным Николою пали перед Нею со слезами и сказали: “О, Пресвятая Владычица Богородица! Велик грех их и беззаконие, но не прогневайся на них до конца и помолись Сыну Твоему и Богу нашему за град сей и за народ согрешивший.” Потом все благоверные князья припали к ногам Владычицы Богородицы, а Она, обратясь к тому месту, где я сидел, сказала мне: “Старче! Иди скорее, возвести боголюбивым воеводам, Печерскому игумену и всему народу, чтобы прилежно и непрестанно молили Господа Бога; завтра пусть стерегут это место, пусть принесут сюда старый Мой образ Печерский и святые хоругви, пусть поставят здесь пушки и направят их на шатры королевские. Всему народу вели плакаться о грехах своих, и Я буду молить Сына Моего и Бога за ваши согрешения.” После сих слов Пресвятой Богородицы все видение исчезло в очах моих. Я снова очутился в прежней темноте и поспешил поведать дивное видение, посланное мне, грешному и недостойному.”

Наутро начался приступ и именно на том месте города, которое было указано в видении Дорофею. От действия тяжелых орудий вражеских образовался пролом в стене близ Свинорской и Покровской башен, и в этом проломе закипела страшная сеча. Не одни воины защищали город, но все граждане, способные носить оружие, простились с женами, благословили детей и стали вместе с воинами, между развалинами каменной стены и новою деревянною, еще недостроенною. Дряхлые старцы, женщины и дети собрались в соборном храме, где Печерский игумен Тихон и священники усердно молились. При страшном известии о приступе и проломе все молящиеся зарыдали воплем отчаяния. По словам летописца, они “весь пол храма омыли слезами.” Чрез несколько часов враги завладели обеими башнями и ворвались в южную часть города. Град пуль сыпался на осажденных, слабеющих и теснимых. Уже они изнемогали и начали отступать шаг за шагом. Но мгновенно изменяется ужасная картина. Из Кремля идет духовенство с чудотворною иконою Печерской, с мощами святого князя Всеволода-Гавриила, с крестами и хоругвями. Под выстрелами неприятеля, посреди кровавой сечи раздается пение молебствия. Утомленные защитники города одушевились верою, упованием и мужеством. Они стали непоколебимо. Вдруг Свинорская башня, под которою заранее подложен был порох, потрясенная пушками, взлетела на воздух с королевскими знаменами. Весь ров наполнился трупами врагов, а на помощь к осажденным приспели свежие дружины из других частей города. Ужас овладел врагами, а верные псковичи твердо сомкнулись и двинулись вперед с криком: “Умрем за Христову веру! Богородицу и святого Гавриила не выдадим!” Дружным натиском они смяли изумленных неприятелей, вытеснили из пролома и прогнали в поле. Дольше других держались венгерцы, засев в Покровской башне; их выгнали огнем и мечом. Еще кровь лилась до вечера, но уже вне города, где оставались только больные, старцы и дети. Самые женщины помогали отцам и братьям: некоторые из них тащили на веревках в Кремль пушки, брошенные бегущим неприятелем; другие приносили холодную воду, чтобы освежить сражающихся, изнуренных жаждою. Поздняя ночь положила предел кровопролитию. С трофеями победы: знаменами, трубами литовскими и множеством пленных — возвратились победители в город воздать хвалу Богу в храме Святой Троицы. Там главный воевода князь Иван Петрович Шуйский сказал воинам и всему народу: “Вот, братие, миновал для нас первый день печали и веселия, трудов и мужества. Совершим, как начали. Сильные враги наши пали, а мы, немощные, препоясались силою. Гордый исполин лишился хлеба, а мы, алчущие милосердия Божия, исполнились благ. Будем готовы умереть за Церковь и за царя, не изменим ни лукавством, ни малодушием.” Воины и граждане отвечали ему со слезами умиления: “Мы готовы умереть за веру Христову! Как начали, так и довершим — с Богом, без всякой хитрости” [27]. После достопамятного побоища 8 сентября 1581 года уже не было другого приступа к Пскову, но отдельные битвы возобновлялись. Морозы и недостаток продовольствия принудили врагов снять осаду.

Так по вере и молитве псковитян спасен был древний город святой Ольги! В то же время Матерь Божия чудно сохранила от врагов Свою Печерскую обитель. Мимо монастыря нередко проходили обозы, отправляемые Баторием в Литву с награбленным имуществом и русскими пленниками. В октябре один из таких обозов, состоявший из 30 подвод, был остановлен людьми, бывшими в монастыре; они рассеяли польскую стражу, а награбленное имущество все взяли и отвезли в монастырь. Ободренные этим успехом защитники обители на другой день разбили польский отряд из 300 человек, отняли пленных и богатую добычу. Озлобленный сопротивлением Баторий послал войско на осаду обители. Осада началась приступом с восточной и южной стороны монастыря; монахи с небольшим числом воинов и поселян, бывшими в то время в монастыре, твердо стали на стенах и бились с неприятелем от 3 часов дня до самой ночи. Приступ был отражен, один из военачальников Батория ранен, а другой вместе с многими воинами взят в плен.

Знаменитая осада Печерского монастыря продолжалась более двух месяцев и окончилась перемирием, заключенным между Россиею и Польшею. Во время осады неустрашимые защитники обители, подкрепляемые многими чудесными примерами заступничества Божией Матери, бесстрашно отражали все нападения неприятелей и, несмотря на недостаток продовольствия, на мор и заразные болезни, не хотели слышать о сдаче обители. Чудесное спасение Печерского монастыря от врагов прославило эту обитель не только между христианами всей Русской земли, но и в чужих странах и между неверными [28].

Война кончилась постыдным договором с ляхами [29], который был заключен при посредничестве папского посла Антония Поссевина. Хитрый иезуит имел целью не примирение враждующих, а подчинение Русской Церкви папскому престолу, и папа Григорий XIII питал большую надежду на успех посольства, потому что сам царь просил папу усовестить Батория, союзника султана, и обещал вместе с другими государями ополчиться против турок и пребывать в непрестанных, дружественных сношениях с Римом [30]. Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом: Иоанн оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость, благодарил за услугу, которая, впрочем, не стоила благодарности, обещал свободу и покровительство священникам латинским в Русской земле, честил и льстил римского посла, но отринул домогательство о построении на Руси латинской церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Флорентийского Собора и не увлекся мечтательным обещанием приобретения не только Киева, но и всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима. Царь спокойно отвечал: “Мы никогда не писали к папе о вере, я и с тобой не хотел бы говорить о ней: во-первых, опасаюсь уязвить твое сердце каким-нибудь жестким словом; во-вторых, занимаюсь единственно мирскими, государственными делами, не толкую церковного учения, которое есть дело нашего отца и богомольца митрополита. Ты говоришь смело, ибо ты поп и для того приехал сюда из Рима. Греки же для нас — не Евангелие: мы верим Христу, а не грекам. Что касается до Восточной империи, то знай, что я доволен своим и не желаю никаких новых государств в сем земном свете; желаю только милости Божией в будущем.” В ответ на папскую грамоту Иоанн снова изъявил готовность участвовать в союзе христианских держав против турок, но ни слова не сказал о соединении Церквей. Этим пресеклись сношения Рима с Москвою, бесполезные для обеих сторон, потому что не ходатайство папы, а доблесть воевод псковских побудила Батория к умеренности после выгодной для него войны.

Но война еще не была прекращена, а страшная кара Божия уже совершилась над мучителем, к ужасу современников и потомства. В старшем, любимом сыне своем — Иоанне царь готовил России второго себя: вместе с ним занимаясь делами важными, присутствуя в Думе, объезжая государство, вместе с ним и сластолюбствовал, и губил людей. Но, изъявляя страшное в юности ожесточение сердца и необузданность в любострастии, царевич выказывал ум в делах и наклонность к славе (хотя и к бесславию отечества). Во время переговоров о мире, страдая за Россию, читая гордость на лицах бояр, слыша, может быть, всеобщий ропот, царевич пришел к отцу и просил дозволения стать во главе ратей русских, изгнать неприятеля, освободить Псков, восстановить честь России. Иоанн в гневе закричал: “Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола!” — и поразил сына в голову острым жезлом своим. Царевич упал, обливаясь кровью. Внезапно исчезла ярость Грозного царя. Помертвелый от ужаса, в трепете, в исступлении он закричал: “Я убил сына, Бог покарал меня, я убил его!” Он кинулся на землю, обнимал, целовал царевича, старался удержать кровь, струившуюся из глубокой раны, плакал, рыдал, молил Бога о милосердии, звал лекарей иноземных. Но Суд Небесный уже совершился! Царевич Иоанн спустя 4 дня скончался в ужасной слободе Александровской [31]. Там, где потоками лилась кровь невинная, Грозный царь, обагренный кровью сына, неподвижно, в страшном оцепенении сидел у трупа несколько дней и ночей без пищи и сна. С тех пор никто не видал уже веселой улыбки на лице царя. Силы телесные истощились. Он тосковал ужасно, не знал тихого сна. Ночью будто окруженный привидениями он вскакивал с постели, звал убитого сына, стонал, вопил; утихал только к утру от изнурения сил, забывался в минутной дремоте на полу, где клали для него тюфяк и изголовье. Он ждал и боялся дневного света, боялся видеть людей и показать им на лице своем муку сыноубийцы — страшное предвкушение адской муки!

Ни прекращение тяжкой и опасной войны с Баторием, ни успехи Ермака в завоевании Сибири не могли возвратить спокойствия Грозному. Он медленно угасал, как багровое солнце в тучах. В час его кончины митрополит Дионисий постриг государя, и уже не Грозный царь Иоанн, а смиренный инок Иона предал дух свой Всевышнему Судье страшных дел его (18 марта 1584 года)!

Здесь не место изображать характер Грозного царя и судить о последствиях его царствования. Но не можем умолчать об одной замечательной особенности: непрестанно обуреваемый страстями неукротимыми, необузданный в кровопролитии и мерзостном сластолюбии, Иоанн сохранил до конца жизни усердие к обрядам Церкви и благолепию храмов. Так он приносил великолепные вклады в некоторые, особенно любимые им монастыри, не почитая грехом святотатствовать в опустошаемых им городах, и жертвовал награбленное в другие церкви и обители. Имена погубленных им он вносил в синодики и на поминовение их щедро рассылал золото [32], почитал своим долгом заботиться о порядке и благочинии иноческой жизни и писал строгие обличения по монастырям [33]. Слог его отличается твердостью, чистотою языка и едкостию иронии, но обличает тревожный дух и отсутствие теплоты душевной. Обладая обширною начитанностию и отличною памятью, Грозный царь любил употреблять выражения из Святого Писания и творений Отцов, также примеры из истории церковной и гражданской [34], любил составлять и песнопения церковные [35].

Наследником царства стал Феодор, второй сын от первого брака царского, добрый сердцем, но слабый способностями ума и телесным здоровьем. Другой царевич, еще младенец Димитрий, рожденный от последнего (шестого или седьмого) супружества Грозного царя, получил в удел Углич, куда был отправлен с матерью царицею Мариею из рода Нагих.



1836619592222320.html
1836757580706684.html
1836990927357943.html
1837044702465726.html
1837161642312937.html